«День прошел и написал ее, как слово...»
Плач рапсода
«Я прислонилась к небу, как к тебе...»
Середина осени
Sotto voce
«Слепые корабли...»
«Невнимательных глаз...»
Поле боя
«Скрипит под снегом домик с мезонином...»
Астения
«Покупаешь книгу, где вместо страниц — зола...»

           ***
День прошел и написал ее, как слово,
на мелованной бумаге, на песке ли,
успокаивал, как запах корвалола,
нес к постели.

А печали, ты же помнишь, как качели —
написать, потом стереть, и всё сначала,
так бывало много раз, за чем же стало,
в чем же дело?

То и воля — не гляди, какими станем —
и беда ли, что земля под ней горела,
суток сорок горло было жалким камнем,
жутким жерлом.

Несмышленыш, право слово, это смело —
побледнеть, как самым смелым не пристало,
в том и соль, чтобы окно заледенело,
как бывало.

Как предсказано (и в этом цель едва ли),
нарисовано прозрачней акварели,
чтобы птицы прилетали и клевали,
и смотрели.

           Плач рапсода

              Храни меня, прищур неумолимый,
              в сохранности от всех благополучий.
                   Б. Ахмадулина

О плачущем, о темном Гераклите
поплачь со мной, ноябрьский вечер темный,
вздохни со мною, ветер мой бездомный.

Семь лет пишу письмо, а то листаю
его страницы молча, и недели
уходят хоть навек, но — еле-еле.

И может быть, дневник вести не стоит —
запишет все асфальт неумолимый,
ручей запомнит милый, говорливый.

А если бы просить тебя о чем-то,
то — не стучи капелью, или — летом
не прячь улыбок в воздухе нагретом.

Когда придет весна — когда? в апреле
пусти меня корабликом газетным
по льющимся тропинкам безответным.

А до тех пор — о страшном Гераклите,
о бедном датском принце, о Тристане
мы больше говорить с тобой не станем.

От всех благополучий отстоящей,
оставь меня брести по ночи млечной
по щиколотку в боли быстротечной,

то страстным бормотаньем, то небрежным
молить холмы моих не слушать бредней
зимой бесснежной, осенью последней.

           ***
Я прислонилась к небу, как к тебе,
не отличая неба от стекла,
а между мной и улицей в окне
уже наискосок вода текла,

и отраженной в лужице листве
осталось мало дней, и до угла,
календари постигшего вполне,
прихрамывая, улица дошла.

— Стремится ночь вовнутрь, а день — вовне,
подай же знак —
___________ и разве было зло
   в предчувствии движения к зиме,
   во лбе, одушевляющем стекло?..

И разве я хочу сгореть дотла?
Что нужно мне? Немногое; вчерне —
небрежное касание тепла,
чуть слышное дыхание во сне...

...Молчи же, — отвечала осень мне, —
смотри, — проговорила, и сплела
  служение
_________с вращением в огне,
  как делают
__________небесные тела.

           Середина осени

Календарь говорит, мне завтра — двадцать четыре.
Полвосьмого утра. Светает уже. Зеваю.
Как же прав Гераклит! В текучем и темном мире
остаются места, куда не попасть трамваю.

Дочитаю потом. Знаешь, тогда считалось,
что любовь и рассвет — сходные вещи. Впрочем,
вся античность прошла, а нам досталась лишь малость,
что и к лучшему. Может быть — успеем, отсрочим?

...Открывается дверь. Занимается день. Ветер.
Тополь пишет письмо — читаю его. Боже!
Мне пора убегать. Мне пора бы унять эти
игры дней на бегу. Только что я могу все же?

Подкрадется зима. (Если сделаю шаг, возможно,
обернется весной). Не верь картам и нотам.
Извини, я спешу. Извини, ничего не вернешь, но —
неожиданный день начинается здесь. Вот он.

           Sotto voce

...Останешься ты — но и это останется тоже,
что бьется в окно, а дотронуться так же не может,
и плачет о том же, и будет с тобою навеки,
как детское горе, как сказка, как древние греки —
и линией нежной, тебе безраздельно присущей,
и речью небрежной, по скалам и долам текущей,
по каменным тропам, по руслу иссохшего лета,
без тени ответа, мой друг, без попытки ответа...
Бумажной, ненужной осталась пустая затея;
к тебе прикоснуться, сказать о тебе — не умею,
качнется картинка, смеясь, рассыпаясь и тая,
возможно, жалея, что это — затея пустая,
немного печально, но вскоре — беспечно, неспешно,
бесстрашно, как прежде,
___________________ без тени ответа, конечно.

           ***
Cлепые корабли. Прикосновенье снега.
Тревожная волна, не замедляя бега,
из пены и песка не извлечет ночлега,
а нот — из тростника;

подняв ко мне лицо, отнимет тут же руку,
как будто ей дано претерпевать разлуку,
и точно ты, вода, всегда предвидишь муку
свечи и мотылька.

Здесь пусто и легко. Земля под снегом скрыта,
а мокрый берег наг, и ветер льется с Крита.
Смеясь, прошу добра. Волна — несет корыто
да невод старика.

Прибрежная зима. Как много значит климат —
теперь печаль тепла, а горе в море сгинет,
когда опять волна несмело взгляд подымет
и смоет след с песка.

           ***
____________Л.Р.

Невнимательных глаз невозможный разрез, разлет;
базилик, одуванчик, немного тревог, дружок.
(Мне же только казалось, казалось, что всё пройдет.
Пройдет, да не всё, дружок).

Непременную книжку успеть посмотреть, прочесть —
остается предлог, остается сорняк, волчок.
(Мне же хватит надолго, надолго того, что есть:
на ванну всего колпачок).

Непонятная строчка, сквозняк, базилик, тайник —
это всё черновик, теплый солнечный блик, слюда
(мне бы только старенькой кошки курлык-мурлык,
да видеть тебя иногда).

           ***
Поле боя. Он просил ума у Бога
в ритме бега. Хлопья снега в зоне света.
Без успеха. И вины слепая веха
билась флагом в основании сюжета.

Хлам и холод. Было, словно смерзся воздух.
Я же только!.. — но глотал комок упрека.
Волны тока; удаляющихся, грозных
перестуков — суета, беда, морока...

Левым боком (обескровленного долга
злая мука) припадая к парапету.
Подоплека: от пролога к эпилогу
было много. И не вылакаешь Лету.

Комкал звуки. В ритме выдоха и вдоха.
Взмокли руки — и в труху размял билеты.
Ловчий сокол. Кинопленка: «Дело плохо.
Лучше Блока на бумагу хлынет это».

           ***
Скрипит под снегом домик с мезонином,
снаружи ночь вздыхает Сахалином,
шуршит огонь, придавленный камином,
  пора уснуть, уже нельзя читать,
  и друг придет,
      и станет утешать:
        Антон Павлович,
        уже за полночь —
        кончай горевать,
        завтра рано вставать,
        бежать.

Все постоянно в климате нивальном,
любое слово кажется прощальным,
прожить бы жизнь и кануть в воду камнем,
  но степь как степь, и боли не унять,
  и скажет друг:
        разобрана кровать,
        Антон Павлович,
        уже за полночь —
        кончай горевать,
        с утра — благодать
        вставать.

Часы пролают полночь с половиной,
(и этот век стал ночью воробьиной;
  воруют хлеб правительство и знать,
  твердит свое продажная печать),
  и сам себе ты станешь повторять:
        Антон Павлович,
        уже за полночь —
        кончай вечерять,
        завтра рано вставать
        опять.

           ***
Уже, пожалуй, несколько недель
ему сдается, что слова излишни,
бесцельно время, бесполезна смерть.
Приемлемы — вечерняя постель,
отдельные стихи, четыре вишни
под окнами, и, стоит захотеть,
сыры, сардины, кофе, бутерброды,
да капля табака в залог свободы.

Ему, пожалуй, вредно повторять,
что лето обмануло, как рулетка,
а город прогорел, как биржевик.
Одетый, он бросается в кровать,
а бреется небрежно. И нередко
в троллейбусе срывается на крик
практически без повода. А служба
так мерзостна, что точно слов не нужно.

Ему, пожалуй, тошно одному,
но общежитий правила кабальны;
всесилен астенический синдром.
Любимая — любима, да ему
всего милее леди в виде тайны,
и тем милей, чем реже. Перед сном
он часто вспоминает не без грусти,
как верил, что его нашли в капусте.

Порой он просыпается, едва
чирикнет воробей в одной из вишен.
Ему уже, пожалуй, не уснуть.
Проглочены возможные слова,
отважен вдох, а выдох еле слышен,
и жаба приземляется на грудь.
Отрадней счастья горести иные,
и музыкой он лечит астению.

  Пожалуй, это лето неспроста
  мучительнее колики, а длится
  как ария бездарного певца.
  Спасают мир и крест, и красота;
  врывается в провинцию столица;
  смываются черты c его лица.

  И оба мы дошли до середины.
  И я, пожалуй, знаю: мы — едины.

           ***
            Для другого исхода нет никаких причин.

Покупаешь книгу, где вместо страниц — зола.
Можно было проще, но проще — не стоит свеч.
Мы могли иначе, теперь не об этом речь;
никакой причины не дочитать дотла.

Ни шагов, ни шепота; в городе ты один.
Вынимаешь компас — север со всех сторон.
Совершенно верно, снится дурацкий сон,
и проснуться можно, но нет никаких причин.

Врассыпную ящерки, трещины на стене,
обленилось эхо, и город зарос вьюнком.
Никаких трамваев, только идти пешком.
Можно было ближе, но это — в соседнем сне.

Совершенно верно, город зарос весьма.
Черепаший глобус, солнце сквозь кожуру.
Всё могло быть лучше, но компас сошел с ума.
Никакой причины — но, кажется, я умру.

Так лови же слово, пока оно где-то здесь.
Мы же оба помним — недолго живут слова.
Разобьется чашка, покатится голова,
а посмотришь в зеркало — ты уже в нем не весь,

неумытый глобус, солнце сквозь два стекла,
черепаший август, пасмурная тетрадь...
Никакой причины не было. Не узнать,
что могло случиться, если б она была.